МОЯ ДОРОГА ЖИЗНИ
АРТЮХОВА (Коршунова) Лариса Александровна
Родилась я в Ленинграде 1 июня 1937 года. Мама, Коршунова Мария Никитична, и папа, Коршунов Александр Григорьевич, жили в переулке Кузнечный, дом 8 «А», рядом с Кузнечным рынком. Папа работал на Витебском вокзале, а мама — домохозяйка, так как у неё что ни год, то роды. Я родилась в 1937 г., брат Вовочка - в 1938 г., сестра Люся - в 1939 г. и Геночка - в 1940 году перед самой войной.
Началась война, а вслед за ней и блокада Ленинграда в 1941 г. Грудничок Геночка умер из-за недоедания, ибо у мамы пропало молоко. В 1942 г. умирает от голода мама. Вовочку сдают в приют, что находился на Кузнечном. Как мне рассказала двоюродная сестра моей мамы тётя Настя, братика съели.
Он был, по её словам, такой хорошенький. Меня не съели, потому что я была тощая, в язвах и бинтах. Мама моя умерла на руках у тёти. Тётя Настя приехала к нам, а мама уже не встаёт. Геночка мёртвый лежит у её груди. Взяла тётя у мамы карточки, а мама говорит, что соседка ходила, но ничего не выдают. Карточки были отоварены, кроме одной. Отоварила тётя эту единственную, принесла продукты и накормила маму. «Теперь можно жить»,— сказала мама, легла на руки тёти и умерла.
Пришла машина. Геночку и маму завернули в простыню и бросили в машину. «Что вы делаете, им же больно!» - возмутилась тётя. В ответ услышала: «Им теперь всё равно».
Тётя Настя пережила блокаду, работала в военно-морском госпитале и на пенсию оттуда ушла.
Нас с сестрой Люсей вывезли из блокадного Ленинграда в Валдайский приёмник - распределитель в 1943 г. Где мы были после смерти мамы, я не знаю, возможно, у моих крёстных, которые жили на Невке. В приёмнике я пробыла около 10 дней, после чего меня отправили в Шероховичский детский дом Любытинского района Ленинградской области. Куда делась сестра, не знаю. Подавала в розыск, но не нашли.
Воспитатели детдома относились к нам хорошо. Есть было нечего. Ели всякую траву, дудки, осоку. Осока резала нам руки, но голод был сильнее. Когда начинались проталины после зимы, мы босиком выбегали, так как ни одеть, ни обуть было нечего, и ели почки. Они были скользкие и горькие, но есть так хотелось! И ещё ели «орешки», так мы называли округлые семена отцветшей липы. Находили картофельную шелуху и ели, а когда оттаивал снег на полях, находили гнилую картошку. Мы называли их пухарочки и ели. Крапива и пестыши были лакомством. Выкапывали корни лопухов, сушили, измельчали. Воспитатели перемалывали их в муку на жерновах и пекли лепёшки. А когда появлялся щавель да ещё зацветал, мы ели В 6 лет отказали ноги, и я не могла ходить, боль адская. Ко Дню Победы всем девочкам шили ситцевые платья. Мне не стали шить, сказали, что ей теперь не надо. Приходят в спальню, а я по стеночке хожу. Нашли на складе вельветовое платье, и надели на меня. Оно было американское. К концу войны Америка решила помогать нашей стране, видимо, потому, что СОВЕТСКИЙ СОЮЗ победил Гитлера. И к нам залетал немецкий самолёт и сбросил бумажки. Мы не понимали, что это листовки. Нас было 36 дошколят. Мы подбирали эти красивые разноцветные бумажки и клали на топчаны под матрасы. Матрасы и подушки набивались соломой. Нас воспитатели загоняли, боялись, но мы не понимали ничего. Лётчик не стал в нас стрелять и улетел.
Первые три класса закончили в детдоме, так как надевать было нечего. К нам приходила учительница Антонина Васильевна и учила нас. В 4-й класс мы пошли в школу, которая располагалась в километре от детдома. Нам наматывали тряпки на ноги, чтобы мы их не отморозили. Как-то шли мы втроём, и одна из нас нашла килечку солёную, видно, кто-то обронил. Мы её разделили и съели. Находили на кострах чьи-то копыта и грызли их. Когда поспевала рожь, мы пытались сорвать хоть один колосок, но нам воспитатели не разрешали. Теперь я понимаю почему, могли за это отправить в ГУЛАГ, как нашего директора Бояринову Серафиму Петровну и второго директора детдома Александра Ивановича с женой Клавдией Васильевной и грудной дочкой.
В нашем детском доме было четыре грудничка, которые умерли от голода. Ночами они плакали. Мы спрашивали: «Почему они так плачут?» Нам говорили, что они хотят кушать, а кормить их нечем. А после войны умерла моя подруга Валя и мальчик двенадцати лет. Когда скашивали рожь, мы собирали колоски. Ноги были в крови, так как обуви не было, а колючая пожня обдирала кожу. Если шли в лес за ягодами, нам выдавали галоши, которые привязывали белыми завязочками, чтобы мы их не потеряли. В них же ходили и лён теребить. Руки всегда были в крови, ногти ободраны. После уроков в школе нас гоняли копать картофель и таскать морковь. Лопатки деревянные, ладони всегда в кровавых мозолях. Это сейчас перчатки есть, а тогда мы и зимой бегали без рукавичек. На наши жалобы был один ответ: «Вы государственные дети. Мы вам заменили матерей, а СТАЛИН ваш отец».
Мне было всего 15 лет, когда я покинула детский дом в августе 1952 года. Меня направили в ремесленное училище Сясьстрой Новоладожского района Ленинградской области, а в ноябре того же года меня приняли в комсомол в городе Новая Ладога. В училище я проучилась почти два года, получив 4-й разряд токаря-универсала по металлу.
Еда в училище была плохая: суп-вода и картофель. На второе макароны без масла, хотя это были уже мирные послевоенные годы 1952—1954. Нам говорили, что мы находимся на военном положении. Здесь нам выдали парадную форму - шинель, кашемировое платье, берет, туфли. Рабочая одежда состояла из бушлата, платья хлопчатобумажного, бутсов и шапки- ушанки.
После училища распределили меня в Вологодскую область в Росля-тинский район в посёлок Зайчики. Это был самый глухой посёлок. Располагался он в 400 км от железной дороги в лесу. Питание было плохое, в основном всё сушёное - картофель, морковь, лук. Молока до восемнадцати лет не видела. Два года мне ломали станок и инструмент. Когда сказала главному механику, то услышала, мол, по станкам училась, ремонтируй. Но в училище мы квалифицировались по работе на настольно-сверлиль-ных деревообрабатывающих станках, а здесь газогенераторные машины — лесовозы и трактора трелёвочные С-80: по бокам кабины два бункера, в них берёзовые чурки. Пока чурка горит, машина и трактор идёт, а как сгорает, стоит. Чурку колотую возили на переднем мосту в ящике, расположенном у самой кабины.
Прошло два года. Как-то работаю я на станке, а механизаторы стали напротив окна, станок так стоял. Думаю, что они ещё выкинут. Говорю: «Уйдите, плохо видно, работать надо»,- и добавила: «Как Зина работает (сестра моей подруги Маши) среди заключённых!» И услышала: «Мы все здесь ЗЕКИ, и ты среди нас, тёта Лара, живёшь». Они меня тётой Ларой называли. А потом они добавили, что я прошла все испытания, и они меня принимают в свою организацию.                                         
Затем меня выбрали депутатом 40-го округа, а начальник лесопункта агитировал меня вступить в партию. Я ему сказала, что не хочу быть такой коммунисткой, как он, на что он мне ответил: «Вступишь в партию и покажешь, каким должен быть коммунист». Они все были политзаключёнными. У нас работал брат начальника лесопункта Ярыгин Алексей Иванович - бывший посол Болгарии. Приходилось мне быть и конструктором. Измеряла гнездо балансира у трактора и балансир и конструирувала втулку текстолитовую. Теперь, наверное, и не знают, что такое текстолит. Появилась бензопила «Дружба», и к ней приходилось точить.
Ладно, в то время была война, и мы из-за неё сиротели. А теперь мирное время. Все одеты, обуты, имеют машины, квартиры, а детей, как котят, выбрасьтвают на помойку или в пруд в полиэтиленовых мешках. Я вырастила трех детей одна, муж ушёл и алименты не платил. Хотел военкомат отправить меня на работу в Польшу, но я отказалась. Не нужна мне никакая Польша, я Россию предпочитаю.
Низкий поклон нашему государству, что в трудное время не оставили нас, круглых сирот, а вырастили, выучили, профессию дали и с жильём помогли. Сейчас дети выходят из детских домов ни к чему не приспособленные. Мы же сами себя обслуживали. С дошкольного возраста уже вышивали и полы мыли, а они были некрашеные. Нам всегда говорили, что заботиться о себе надо самим, ибо родственников у нас нет. И спасибо тем хорошим людям, что меня окружали.


МАЧЕХА ПО ИМЕНИ ВОИНА
ФАНАКОВА (Копыленкова) Галина Семёновна
Наша семья жила до войны в Тихвине Ленинградской области. Жили мы в большом доме, который принадлежал моему прадеду по папиной линии. По наследству от деда Василия Павловича папа, Семён Васильевич Копыленков, получил магазин. Мама, Елизавета Николаевна Копыленкова, работала заведующей семенной лабораторией.
Семья у нас была дружная. Детей было двое, я -193 5 года рождения и брат Олег -1937 года рождения. Родители в нас души не чаяли, баловали нас своею любовью, вниманием. Часто дарили подарки, потому что семья наша была обеспеченной. В 1942 году отец ушёл на фронт и не вернулся. Сначала мама получала от него письма, которые читала нам с братом. Вскоре письма перестали приходить, мы видели, что мама очень переживает, тайком от нас плачет.
Я до сих пор не знаю, где похоронен мой отец. На все мои последующие запросы о месте его гибели или захоронении получала один ответ - «в списках не значится». Я до сих пор надеюсь, что найду могилу своего отца, сейчас поисковые отряды находят все новые и новые захоронения времён Великой Отечественной.
Мы с братом и мамой продолжали жить в Тихвине. Мама работала так много, что почти не выходила из лаборатории, и мы с братом почти всегда были у неё на работе. Дома одни оставаться боялись. Питались в то время варёным зерном, которое мама проверяла на всхожесть. Она возвращала хозяевам проверенное зерно, но видя наши худенькие лица, люди маме немного давали этого зерна. Большую часть такой пищи съедали мы с братом, поэтому мама совсем ослабла.
Тихвин часто бомбили. Мы научились узнавать звук немецких самолетов, иногда бежали и прятались в бомбоубежище. Но чаще всего приходилось оставаться в лаборатории, так как сил передвигаться ни у нас, ни у мамы не было. В одну из бомбёжек мама погибла у нас на глазах. Мы с братом сидели в другом углу лаборатории, поэтому остались живы. Решив, что она спит, просили мамочку проснуться.
Когда бомбёжка закончилась, к нам пришли какие-то люди, одни забирали живых, другие — мёртвых. Маму стали уносить, и мы с рёвом пошли за ней. Нам не разрешали, но потом, видимо, пожалев, позволили идти. Маму завернули в какие-то тряпки, положили на саночки и повезли. Я с братом шла за санками. Женщина, что их везла, сказала, что мама спит. Потом выкопали яму и похоронили нашу мамочку. Все это происходило у нас на глазах. Мы плакали, кричали и не хотели уходить от могилки. Повезло, попались добрые люди. Они не кричали на нас, долго уговаривали уйти. Мы снова пошли за саночками, только они были уже пустыми. Так мы потеряли нашу мамочку.

Проклятая война лишила нас с братом родительской любви, материнской ласки, домашнего очага. Как трудно было жить без мамы, никто уже не пожалеет, не посадит на колени, не приласкает, не прижмёт к груди. Сиротство вторглось в нашу жизнь, сокрушая на своем пути все планы и мечты. Наше детство оборвала жестокая война.
Всех выживших на нашей улице детей и взрослых собрали и отвели в бомбоубежище. Затем из нас выбрали всех детей и увезли в детский приёмник в Валдай. Нас с братом распределили в детский дом «Отрада» на станции Торбино Окуловского района. Конечно, здесь мы были под присмотром взрослых, но голод, холод, непосильный труд мы испытали сполна. Очень скучали по маме.
Полураздетые и разутые, норма хлеба на ребёнка - 150 граммов в день. Питались тем, что росло вокруг, когда появлялась крапива, лебеда, клевер. Ели жмыхи, мороженую картошку. В лесу собирали ягоды, из которых варили компот. Ягоды есть было нельзя, все нужно отдать воспитателю. Поэтому мы убегали в лес, чтобы поесть ягод, за что нас очень ругали воспитатели. Работали с 7 лет на огороде и ферме детского дома, а также и в ближайших колхозах. За каждым закреплены были свои грядки, за которые с нас спрашивали, как с взрослых. Сами сажали, поливали и убирали урожай.
На колхозных полях тоже давалась норма на день. Ребятишки падали в обморок от жары, голода и усталости. Колхозы рассчитывались за нашу работу овощами. Особенно тяжело было работать на сенокосе. Тяжёлый, непосильный труд на жаре многие не выдерживали. А придя с работы, часто и кушать было нечего. Жутко вспоминать наше военное детство, как выжили и выстояли, только мы знаем. Не дай бог это пережить нашим детям, внукам.